В работе с травматическим опытом есть повторяющийся сюжет. Человек хорошо помнит, что с ним произошло: может изложить последовательность событий, назвать даты, объяснить, кто как себя повёл. И при этом не находит ни одного слова о том, как это было для него. Бывает и наоборот: слова находятся мгновенно, но они отрепетированные, много раз произнесённые, и после них ничего не меняется.

EMDR (десенсибилизация и переработка движением глаз) работает как раз с таким непереработанным опытом. Но сам протокол во многом опирается на то, что клиент способен вызвать образ, удержать телесное ощущение и сформулировать связанное с ним убеждение о себе. Для части людей это оказывается трудным ровно там, где нужнее всего.

Здесь появляется арт-терапия. Не как украшение метода и не как замена ему, а как способ дать опыту форму раньше, чем он станет словами. В этой статье я разбираю два направления интеграции, которыми пользуюсь в практике: работу с изображением как с мишенью переработки и создание ресурсов на подготовительной фазе. Опираюсь на клинический опыт и на существующие модели, в том числе описанные в сборнике «EMDR and Creative Arts Therapies» (Routledge, 2022) и в работах Кэти Малкиоди о телесно-ориентированных и экспрессивных подходах к травме.

Стандартный протокол состоит из восьми фаз. Сначала специалист собирает историю и определяет мишени работы. Затем идёт фаза подготовки: объяснение метода, установление контакта, развитие навыков саморегуляции и создание внутренних опор. И только после этого начинается собственно переработка — с оценкой мишени, билатеральной стимуляцией, установкой нового позитивного убеждения и сканированием тела.

Для этого текста важны две точки. Первая — фаза подготовки, вторая фаза протокола, где формируется устойчивость, позволяющая выдерживать дальнейшую работу. Вторая — момент выбора и удержания мишени. Именно в этих двух местах художественные материалы встраиваются наиболее органично.

Одна из самых сильных сторон арт-терапии в контексте EMDR — способность обходить вербальные и когнитивные защиты. Причём речь не о сопротивлении в старом смысле слова, а о вполне конкретных состояниях, в которых слова физически не находятся.

При диссоциации человек может «знать», что что-то произошло, но не иметь доступа ни к образам, ни к ощущениям, ни к словам. Знание существует отдельно от переживания. При алекситимии — трудностях с распознаванием и называнием чувств — слова находятся, но остаются слишком общими: «мне плохо», «тревожно», «никак». При ранней или довербальной травме материал просто не был закодирован в языковой форме, потому что языка тогда ещё не было.

Во всех этих случаях просьба «расскажите, что вы видите и чувствуете» нередко приводит к обратному эффекту: к ступору, к уходу в объяснения или к усилению диссоциации. Рисунок работает иначе. Он не требует сначала перевести опыт в слова, а потом уже с ним что-то делать.

Начинать я обычно предлагаю не с прямого «нарисуйте то, что произошло». Более нейтральный вход работает надёжнее: нарисуйте, что сейчас происходит в теле. Или — то, что не получается выразить словами. Или метафору состояния, которое вас беспокоит. Абстрактные пятна, линии, хаос здесь совершенно уместны, никакого изобразительного результата не требуется.

Дальше возможны варианты. Иногда это серия работ: как это выглядело тогда, что происходит сейчас, что хочется с этим сделать. Иногда — один образ, который «представляет» травматический материал, при этом клиенту не нужно называть его словами.

Полученное изображение или его фрагмент становится мишенью для билатеральной стимуляции. Клиент держит рисунок в поле зрения, фокусируется на связанном с ним телесном ощущении или эмоции, запускается стимуляция. После сетов он может дорисовать работу, изменить её, зачеркнуть, разрезать, закрыть часть листа или создать новое изображение, отражающее произошедший сдвиг.

Рисунок в этой схеме выполняет сразу несколько функций. Он становится внешним носителем материала: его можно видеть, трогать, менять — то есть материал перестаёт быть только внутренним и неуправляемым. Он снижает требование немедленно переводить опыт в речь. Он позволяет работать с фрагментированным материалом по частям, последовательно обрабатывая разные элементы изображения. И, что мне кажется особенно важным, он даёт возможность титровать интенсивность: клиент сам решает, насколько близко подходить к образу — смотреть прямо, краем глаза, прикрыть часть листа рукой, отодвинуть лист на край стола.

Эта возможность дозировать контакт с материалом — не техническая деталь. Для человека, у которого опыт беспомощности связан именно с невозможностью остановить происходящее, каждое такое решение работает само по себе.

Фаза подготовки в классическом протоколе EMDR направлена на развитие ресурсов, навыков эмоциональной регуляции и чувства безопасности — чтобы клиент мог выдержать последующую переработку. Именно сюда арт-терапия встаёт наиболее естественно.

Вместо классического «безопасного места» в воображении или вместе с ним человек может нарисовать или собрать коллажем место силы, безопасности, защиты. Может создать образ внутреннего помощника, мудрого взрослого, защитника. Может вести визуальный дневник ресурсов — небольшие ежедневные или еженедельные работы о том, что поддерживает.

Преимущество образного формата здесь довольно прозаично: ресурс становится внешним материальным объектом, к которому можно возвращаться. Его можно смотреть, трогать, дополнять. Удерживать внимание на поддерживающем образе заметно легче, когда он лежит на столе, а не только существует в голове. А при диссоциации или слабой способности к визуализации рисунок или коллаж прямо компенсирует трудности с внутренним представлением — там, где воображение не справляется, справляются руки и бумага.

Отдельно скажу о работе двумя руками одновременно — с открытыми или закрытыми глазами. Это простое на вид упражнение делает несколько вещей сразу.

Оно даёт ритмичный повторяющийся сенсомоторный опыт, который сам по себе регулирует нервную систему — примерно так же, как это делают укачивание, ходьба или барабанный ритм. Оно усиливает ощущение «я здесь, в настоящем, у меня есть тело и руки, которые могут действовать». И оно снижает тревогу и повышает чувство контроля ещё до того, как человек начнёт говорить о содержании работы.

Клинически это выглядит так: клиент рисует обеими руками свободные ритмичные линии, формы, каракули, а я при необходимости добавляю лёгкую билатеральную стимуляцию — таппинг по плечам или коленям, ритмичные звуки — прямо во время рисования. Получается двойная билатеральность: через движение рук и через дополнительную стимуляцию.

Скажу честно: доказательная база именно у билатерального рисования пока небольшая, это направление находится в стадии накопления данных. Но как инструмент стабилизации на подготовительной фазе оно ведёт себя предсказуемо и хорошо переносится клиентами.

Сильные чувства возникают и в ресурсной работе тоже — это нормально и это стоит предусмотреть. Бумага, краски, глина, коллаж принимают на себя часть интенсивности переживания.

Дальше у человека появляются вполне конкретные действия. Можно усилить границы образа: обвести жирной линией, добавить рамку, нарисовать щит. Можно укрепить ресурс дополнительными элементами. Можно физически отодвинуть работу или накрыть её, если активация становится слишком высокой.

Для клиентов со сложной травмой, у которых даже ресурсная работа иногда запускает аффект, это принципиальный момент. Материальность искусства даёт ощущение: это не внутри меня и бесконтрольно, это здесь, на листе, и я могу с этим что-то сделать.

Есть и практическое следствие: клиент уходит со встречи с реальным предметом, который можно использовать дома как якорь. Не с воспоминанием об упражнении, а с вещью.

Несколько наблюдений, которые накопились за время работы.

Вход лучше делать нейтральным. «Нарисуйте, что сейчас происходит в теле» или «нарисуйте метафору состояния, которое вас беспокоит» открывает процесс мягче, чем прямое обращение к содержанию травмы.

Шкалирование хорошо ложится прямо на изобразительную работу. Я обычно предлагаю оценить состояние по шкале, затем нарисовать метафору желаемого состояния и оценить её тоже. Дальше эти две точки задают направление и делают динамику видимой.

Серия работ чаще оказывается полезнее одной. Изменения от сета к сету становятся заметны глазом, и это само по себе терапевтично: человек видит, что процесс движется.

После переработки важно дать возможность создать новый образ или трансформировать прежний. Это поддерживает адаптивную интеграцию и завершает цикл — не просто «стало легче», а «появилось что-то другое».

Интеграция арт-терапии и EMDR — живое, развивающееся направление, а не устоявшийся стандарт с большой доказательной базой. Профессиональные публикации последних лет описывают модели и клинические наблюдения; крупных контролируемых исследований именно по сочетанию этих методов пока немного. Честная формулировка звучит так: у подхода есть внятное обоснование и накопленный практический опыт, и ему есть куда расти.

Второе. Художественные материалы не отменяют протокол и не заменяют подготовку специалиста. Работа с травматическим материалом требует обучения методу, супервизии и внимания к состоянию клиента. Добавление рисования к неотстроенной структуре не делает работу безопаснее.

Третье. Есть состояния, при которых на первом месте должна быть медицинская помощь: выраженные психотические состояния, тяжёлые когнитивные нарушения, острые кризисы, любые ситуации, требующие срочной психиатрической оценки. Здесь приоритет за врачом, а психологическая работа подключается позже, если это уместно.

Оба описанных направления можно использовать по отдельности или последовательно — в рамках одной встречи или всего курса терапии.

Особенно ценными они оказываются там, где стандартный формат EMDR даётся с трудом: когда человеку тяжело вызвать и удержать образ, когда трудно описать словами своё состояние, когда вербальные защиты срабатывают раньше, чем успевает начаться работа. А также при трудностях с распознаванием и регуляцией чувств, при хроническом напряжении и в периодах, когда прежняя внутренняя опора уже не держит.

Если вы узнали в этом описании себя — это не значит, что с вами что-то не так. Это значит, что вашему опыту, возможно, нужен ещё один язык, кроме разговорного. Творческий процесс как раз и позволяет приближаться к пониманию постепенно, не требуя сразу назвать точный ответ.

Мне кажется важным, что оба этих направления не добавляют к терапии ничего чужеродного. Они возвращают в работу то, чем человек пользовался задолго до того, как научился говорить: образ, движение, ритм, след на поверхности.

Иногда для того, чтобы опыт наконец начал перерабатываться, нужно не найти правильные слова, а дать ему форму — и обнаружить, что теперь на него можно смотреть.

Если тема откликается, посмотрите программы ART BE или приходите на бесплатную открытую встречу, чтобы познакомиться с методом.